Сценарий Владимира Моисеенко и Александра Новотоцкого «Ты», по которому был снят фильм «Возвращение» (реж. А. Звягинцев). Впервые опубликован в журнале «Киносценарии», №1 за 2004 г.
Зимой, в январе 2001 года ко мне в руки попал сценарий Владимира Моисеенко и Александра Новотоцкого под названием «Ты». Этот сценарий и стал в результате фильмом «Возвращение». Меня сильно впечатлила эта история. Мы встретились с авторами – нас познакомил продюсер Дмитрий Лесневский, – и уже на следующей нашей встрече я предложил внести некоторые изменения в сценарий. Изменения, которые естественным образом вытекали из этой истории и были для меня абсолютно очевидны, к счастью, нашли отклик и со стороны авторов. Помню, Володя Моисеенко спросил: «Андрей, даже если этот фильм не будет снят, ты позволишь нам оставить твой вариант финала?» Я сказал: «Конечно». За все время дальнейшей работы над сценарием у нас почти не возникало противоречий или непонимания, что, на мой взгляд, является несомненной заслугой Саши и Володи, так как я хорошо понимаю ревностное отношение автора к своему материалу. Наша работа шла быстро и слаженно. После выхода фильма «Возвращение» в прессе и в Интернете появился ряд статей, авторы которых некорректно и несправедливо «описывают» события, никому из них не известные, – события, составляющие своей сутью кропотливую внутреннюю работу над сценарием на пути к экрану. Надеюсь, публикация первоначального варианта текста даст возможность зрителю-читателю составить собственное мнение относительно этой работы. Я расцениваю наше сотрудничество со сценаристами как партнерское и взаимообогащающее. Достаточно сказать, что я никогда бы не начал работу над фильмом по сценарию, который бы сильно не впечатлил меня и не вселил в меня уверенность и желание это делать.
И последнее. Любой здравомыслящий сценарист знает, что киносценарий – плод его труда и вдохновения – является лишь промежуточным звеном между замыслом и тем, что в результате будет являть собой готовый фильм. Таково положение дел. И потому режиссер – такой же автор своего фильма, как сценарист – автор своего сценария.
АНДРЕЙ ЗВЯГИНЦЕВ
Ты.
Произнеси это слово, и ничего не произойдет!
Ты – ни голоса, ни лица. Ты – темень.
Нет, вернее, между нами, которые тут, и тобою, который где-то там (а где?..), бездомная пропасть слоистой вязкой тьмы, через нее не пробиться…
Твои фотографии – картинки про ничто.
Неохотные рассказы матери – ложь.
Твои письма, написанные быстрым и понятным почерком, – пожухшие цветы чужой осени.
Воспоминания?.. А что теперь вспомнишь?..
Я не помню, кто – ты…
Может быть, я еще помню, что – ты?..
Ощущение жесткой руки на влажных, мягких от пота волосах. Ощущение руки, только что остановившей бесконечную беготню моего детства.
Что она, эта рука?
Прикрывает она мою голову или клонит к земле?
Отпусти!
Отпусти, тебе говорю!
Я не хочу сидеть у тебя в ногах перед телевизором, в котором бегают футболисты!
Я хочу бегать сам!
А ты?!
А ты…
Слоистая вязкая тьма, через которую не пробиться.
Папа! Боже мой! Я никогда тебя даже отцом не называл! Я так хочу к тебе!
Но как мне через эту тьму?!
Может быть, если сказать это тяжелое слово ОТЕЦ, мир вывернется и я пробьюсь к тебе.
Голос Арчила (немного заплетающимся языком). Ну, ну, ну, толстый…
Голос Давида. Не называй меня так… Ты на себя посмотри…
Арчил. Ладно-ладно, прости, братишка. Давай, Давид, скажи, что ты помнишь? Самое первое, еще до той поездки?
Давид. Самое первое, да?.. Арчил, поверь, не место сейчас этим воспоминаниям. Когда-нибудь потом, хорошо?
Арчил (с пьяным упрямством). Давид, я хочу, чтобы ты сказал! Сказал сейчас!
Давид. О Господи! Да сиди ты! Хорошо… Самое первое? М-м-м… Сколько мне было тогда?.. Думаю, года три… Где это было, не знаю. Мы шли по какому- то бесконечному песку, как в пустыне…
День. Пустынное место. Толстый мальчик лет трех, Давид, разомлевший, потный от жары идет по желтому мелкому песку. Не сам по себе идет. Его тащит крепкая мужская рука, из которой не вырваться. Давид приседает время от времени с намерением сесть на этот песок и хоть ненадолго перевести дух. Рука рывком ставит его на ноги. Лицо Давида, и без того нерадостное, сморщивается в трагическую гримасу, за которой должен последовать горький оглушительный рев. Но Давид ограничивается двумя-тремя прерывистыми всхлипами.
Давид (пищит). Пить хочу…
Никакого ответа. Рука тащит мальчика. Еще один безнадежный всхлип тяжелый вздох. Плач не поможет.
Давид (оттопыривает от обиды нижнюю губу). Домой хочу… к маме…
Молчание.
За декоративной чугунной решеткой, ограждающей территорию дома отдыха, стоит мужчина в промасленной спецовке и кепке. Он наливает из эмалированного бидончика воду в крышку с отбитой по краю эмалью. Протягивает ее сквозь решетку Давиду. Мальчик хватает крышку, жадно пьет.
Мужчина. Вкусно?
Давид (не отрываясь от крышки) Угу…
Мужчина. Родниковая… Не cпeши. Холодная. Ангину можешь схватить.
Давид (не отрываясь от крышки) Угу…
А тяжелая безжалостная рука лежит на его хрупком детском плече. Рука дарит покой…
Тьма… Звуки застолья. Давид продолжает вспоминать.
Голос Давида. Вода была холодная. Скулы сводило, но вкусная!.. До сих пор помню этот вкус…
Голос Арчила (разочарованно). Все, профессор? А я? А я что помню? Ехали куда-то… на велосипеде, что ли… У меня было сиденье на раме…
Через поле идет ухабистая проселочная дорога, покрытая потрескавшейся глиной. По ней, тарахтя, едет велосипед с моторчиком. Мальчик Арчил лет трех сидит на прикрепленном к раме сиденье, отчаянно вцепившись в руль маленькими ручками рядом с большими мужскими руками, которые управляют велосипедом. У мальчика развеваются от встречного воздуха волосы. Он явно испуган, но все равно кричит:
— Дай мне порулить! Дай мне!
Мужские руки исчезают с руля, и малыш сам несколько мгновений ведет велосипед. Он захлебывается в счастливом крике…
Тьма. Вновь неясные голоса, из которых выделяются два голоса.
Голос Давида. А я где был?
Голос Арчила. Тебя тогда вообще не было…
Давид. А еще у него была фланелевая китайская рубаха. В синюю и красную клетку… Нет, серую… Не помню точно.
Хорошо утоптанная площадка перед домом. За площадкой сад. От тополя, что растет у забора, к крыльцу дома протянута веревка. На веревке висит фланелевая рубашка в крупную зеленую и серую клетку. Ветер шевелит рубаху. Она как живая поднимает то один свой рукав, то другой. То раздувается, наполнившись ветром.
Голос Давида. Хорошо помню ее на ощупь… Ощущение – мягкая. И запах…
Голос Арчила. Запах машины.
Давид. Ага. Точно. Она пахла машиной…
Во дворе, у самой кромки сада, стоит новенькая «Волга».
Давид (продолжает). Откуда она у него взялась?
Арчил. Давид, братишка, ты путаешь! Это уже было перед самой поездкой! Вспомни!
Давид. Перед самой поездкой?.. Да, тогда! Точно! Машина появилась перед самой поездкой… Выходит, так…
Арчил. Выходит, так, толстый!..
Давид. Арчил!..
Арчил. Ладно, профессор, не сердись! Дай я тебя поцелую!
На бельевой веревке сушится чужая фланелевая рубашка. Во дворе – чужая машина.
Двое мальчиков – беленький десятилетний Давид и худой черноволосый двенадцатилетний Арчил – стоят во дворе. Они только что подрались. Следы битвы слишком явные. Оба перемазаны в пыли. У Давида разбита нижняя губа. Из нее сочится кровь. Давид непрерывно сосет ее. У Арчила с мясом вырвал карман на зеленой офицерской рубашке.
Арчил. Гости приехали… Вот достанется тебе, жирный! Посмотри, что с рубашкой сделал!
Давид. Ты губу мне разбил!
Арчил. За губу тебе ничего не будет, а вот за рубашку!.. Еще гости приехали…
Мгновение, и мальчики напрягаются, как два гончих пса. Они видят, как с террасы в сад выходит Мать. Одновременно срываются с места. Бегут изо всех сил, чтобы опередить друг друга, подбежать к матери первым. Подбегают одновременно. И одновременно начинают орать.
Давид. Мамочка, мама! Он мне губу разбил – вот!
Давид оттягивает пальцами раненую и намеренно беспрерывным сосанием растравленную губу.
Арчил. Мамочка, зачем ты его слушаешь! Врет все, скотина жирная!
Давид. А! Он обзывается!..
Арчил. Рубашку мне порвал…
Мать (строгим шепотом). Так! А ну-ка, тихо оба!
Давид начинает всхлипывать.
Мать. Тихо, я сказала!.. Отец спит!..
Глаза мальчишек становятся круглыми от удивления. Челюсти отвисают. Куда девались обида и злость? Завороженно смотрят на Мать.
Арчил (шепотом). Кто?..
Давид. Кто спит, мамочка?
Мать. Отец.
И только сейчас эта парочка бандитов замечает, что мама, человек, роднее которого не было и нет, стала какой-то другой – немного чужой, красивой женщиной с загадочной светлой улыбкой на губах.
Мальчишки входят в дом. Скованные, испуганные, словно дом уже не принадлежит им в полной мере, как раньше, а, возможно, и вовсе не принадлежит. Словно они забрались в чужие владения, и в любой момент из-за угла может выскочить истинный хозяин. И что тогда? Тогда как обычно – ноги в руки и спасайся кто может.
Комната. Стол накрыт празднично. Будто Новый год наступил. Вино на столе.
Бабушка сидит за столом, подпирая голову рукой. Платок сбился набок. Из-под него торчат жидкие седые волосы. Что-то шепчет, глядя в пространство, которое никто, кроме нее, не видит. Всегда так сидит, когда доведется выпить лишний стакан вина. Однако все видит вокруг. Видит внуков. Прикладывает палец к губам, чтобы не шумели. Грозит кулаком. Получат оба, если будут шуметь.
Мамина спальня. Крохотная. Шкаф, где висят мамины платья. Зеркало- трюмо. Кровать.
На кровати лежит незнакомый мужчина. Чужое лицо. Рука свесилась из- под одеяла. На огромном правом бицепсе татуировка – обоюдоострый кинжал с крылышками.
Арчил. Такие десантники колют…
Давид. Десантники-спецназовцы.
Арчил. А то я без тебя не знаю, умник!
Сзади бесшумно подкрадывается Бабушка. Они замечают ее присутствие только тогда, когда ее сухие сильные пальцы хватают их за уши.
Давид и Арчил (хором). Ай! Пусти!
Бабушка (шепотом). Идите отсюда! Пусть спит!
Прогоняет детей. Закрывает дверь спальню. А мужчина ничего этого не видит. Он спит. Непроницаемый. Недоступный. Изваяние с синими, гладкими выбритыми щеками.
Арчил и Давид сидят за столом. Их заставили вымыться, причесаться. Заставили надеть нарядные белые рубашки, школьные черные брюки с острыми как бритва стрелками. Заставили обуться в несгибаемые школьные туфли на резиновом ходу.
