Леша сидел, откинувшись в кресле, и видели оба одно и то же: пятнистый, несущийся навстречу асфальт.

—  Все, шеф, молчу. Молчу. Я тебе неинтересен, Шлыков, и я молчу. Я могу молчать всегда, всю жизнь. Потому что я нам неинтересен. А почему я тебе неинтересен? Скажи мне… Шлыков… — Он снова нашел глазами табличку. — Скажи честно. Я, может, сегодня с Богом разговаривал, и Он меня слушал. А Шлыкову я неинтересен…

Шлыков сделал радио погромче.

—  Все, я замолкаю. Теперь направо, второй дом. Капитан дальнего плавания, золотой мужик, ящик коньяка под кро­ватью. Здесь — стоп. Только ты уж подожди, Шлыков, вдруг он тоже уплыл куда-то…

Леша вышел.

В новостройках Москвы дворы огромны и по ночам совершенно безлюдны. Вереницы разноцветных «жигулей», ряды темных провалов окон.

Такси одиноко стояло в дальнем углу двора, глядя on у да подслеповатыми глазками. Шлыков посигналил раз, другой. Леши не было. Тогда он нажал клаксон и так стартовал С хриплым воем «волга» пронеслась вдоль бесконечною здания, завизжала на вираже и скрылась, перебудив всех со­бак в квартирах.

В комнате у открытого окна Шлыков выжимал двухпудо­вую гирю. Его сосед, пенсионер Нечипоренко, стоял в две­рях и делился жизненным опытом.

—   А самая, Вань, самая маленькая ножка у китайки! Они их даже бинтуют, чтобы не росли… Метров по пять бинта уходит… Вот корейки — другое дело, у них нога как нога. Это я тебе точно говорю…

Шлыков грохнул об пол гирю так, что задребезжала по­суда в буфете, взял полотенце и пошел в душ.

—   Они, вообще-то, огородники исключительные, корей­цы эти, особенно насчет лука… — сказал пенсионер, идя вслед за ним.

Иван скрылся в ванной, а Нечипоренко уселся за кухон­ный стол, на котором были расставлены заготовки свистулек: деревянные птички, белочки, дудочки. Он тихо посвистывал, пробуя звук, выбирая, где надо, надфилем лишнюю оставшу­юся стружку.

Шлыков вошел в кухню, выключил кипевший чайник.

—   Страшные, Вань, вещи вскрываются, — сказал пенсио­нер и посвистел. — Оказывается, мировой сионизм вступил в тайный сговор с нашими бюрократами. Они, Вань, еще сто лет назад запланировали, чтобы наши реки вспять обернуть…

Шлыков заваривал чай.

—   Обдули меня, дед, на семь червонцев, вот тебе и сго­вор! — сказал он. — Где б занять?

Прозвонил будильник, Нечипоренко встал.

— Сейчас, Ваня, времена не те, — вздохнул он, доставая пузырьки с разноцветными таблетками. — Сейчас в долг давать не стремятся.

— А я у тебя и не прошу, — ответил Шлыков, забрал чай­ники и пошел в комнату.

За окнами машины бурлила летняя Москва. В салоне тихо, мерно постукивал счетчик да нудил старичок с сеткой пустых молочных бутылок.

— Я всегда был либеральным человеком и не скрывал это­го. Но сейчас я говорю: надо снимать и сажать! Сажать и сни­мать! Даже на Арбате нет кефира, как вам это нравится? Фо­нари есть — а кефира нет. Про ряженку я уже не заикаюсь! Помните эти крышечки — синие, красные, фиолетовые?! Где они?! Сажать и стрелять…

Шлыков скучал. Он обгонял одну машину за другой, и вдруг как ударило — мимо проплыло знакомое лицо с бака­ми. Музыкант, дружок того подонка! Шлыков крутанул руль и поставил машину поперек улицы, так что музыкант чуть не врезался в нее.

—  Идиот! — выскочил он из своих «жигулей» и кинулся к Шлыкову.

—    Не узнаешь?

Тот опешил, неуверенно пожал плечами.

—   А ты вспомни! Два счетчика, Таганка, гулянка…

— Тс-с… — Мужик с баками боязливо оглянулся на жену,

которая уже вылезала из машины, готовая прийти на по­мощь. — Что вам нужно?

—  Семьдесят рэ, — придвинулся к нему Шлыков. — Со­скочил твой гений, понял?

—   Я-то при чем?

—    Коля, не связывайся! — закричала жена.

—   Как с бабами гулять… — начал Шлыков, но музыкант умоляюще приложил палец к губам.

—  Тс-с!.. Леночка, это знакомый! — успокоил он жену. Он пошутил, не волнуйся…

И снова повернулся к Шлыкову:

—  Понимаешь, деньги у жены… Нехорошо получилось, не ожидал я от Леши… А ты знаешь что — у них сейшн завт­ра, только между нами, в ДК «Замоскворечье»… Строго меж­ду нами.

Дом культуры. Скромная афиша у входа: «Вечер джазо­вой музыки».

Народ шел, но не густо — не то что на рок-ансамбль. Да и публика другая, люди степенные, молодежи мало. Шлы­ков в форменной таксистской фуражке прошел по фойе и скрылся в коридоре, ведущем в служебные помещения. По вечерам в ДК работали сразу все кружки и спортивные секции, а Шлыков уже и забыл, как это выглядит. Лешу он отыскал не сразу, но нашел: в маленькой комнатухе, завален­ной «музыкальной» дребеденью, Леша стоял у умывальника и замывал пятно на белом пиджаке.

—  Ну здорово, гений! — с облегчением сказал Шлыков. Музыкант долго смотрел на него, явно не узнавая. Шлыков ждал.

—  А-а… — вспомнил он наконец. — Шлыков. Бить бу­дешь? Святое дело: поймал вора — бей…

Он сунул голову под кран, долго и жадно пил.

—  Деньги! — потребовал Шлыков.

—  С этим хуже… — Леша вытер рот и начал шарить по карманам. — Ты бы вчера зашел… Вот, два рубля… и мелочь…

Монеты зазвенели в руке Шлыкова, как милостыня.

—  Издевашься?

Музыкант вывернул карманы:

—  Больше нет ничего. Я отдам, не переживай… Глупо по­лучилось, ты прав, я думал — на минутку, а там выпил…

Леша ходил по комнатке, от стены к стене.

Дерьмо! — сказал Шлыков и взял со стола лежащий в футляре инструмент. — Значит, так: отдашь деньги — полу­чишь дудку! Фамилию ты знаешь, четвертый автопарк…

— Не остроумно, Шлыков, мне играть сейчас. — Музы­кант потянул к себе футляр, но Шлыков оттолкнул его.

Я таких учил и учить буду! — с ненавистью сказал он. — Надели белые костюмы, да? Бабки лопатой гребем? А ты, Ва­ня, вкалывай, как папа Карло, пока мы с Богом разговариваем!

—  Положи саксофон, животное! — закричал музыкант и прыгнул на Шлыкова, но тот был готов: саксофон он держал и левой руке, а встретил прямым справа.

Леша отлетел в угол и сел на пол.

—  Положи… — тихо попросил он. — Я же после тебя к не­му не притронусь… — Леша смотрел на уходящего таксиста пустыми глазами.

В дверях Шлыков обернулся:

—  Учил и учить буду! — повторил он и хлопнул дверью.

Леша выполз из угла, встал и зачем-то отряхнул на коленях

брюки. Потом подошел к дверям, запер их на задвижку и сел в кресло, прихватив по дороге со стола половинку яблока.

—  Леша, выход… — стукнули в дверь. — Селиверстов!

Тишина, бежит вода из крана. Леша сидел и жевал яблоко.

— Лешка… — взвыл за дверью голос. Кто-то дергал дверь. — Открой! Открой, Лешенька, ну… Леша, нам же играть сейчас, Леш…

Музыкант встал и подошел к окну.

—  Открой дверь! — завопил, из коридора второй. Дверь тряслась, как живая. — Селиверстов! Последний раз говорю!..

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Тоже интересно
Читать

Свой среди чужих, чужой среди своих. Сценарий

Волшанский губком заседал в гулком, громадном зале старинного особняка. Низко висевшие над столом керосиновые лампы с трудом боролись с темнотой.У секретаря губкома Василия Антоновича Сарычева — усталое и бледное, с припухлыми от бессонницы веками лицо нездорового человека.