Не то чтобы я писал портрет с моего соавтора-режиссера. Там все другое. Эфросу принадлежат только реплики, которые произносит мой герой по ходу репетиций чеховской “Чайки”, тут я действительно кое-чем воспользовался. Кто он, этот Треплев у Чехова и что за странную пьесу он представляет в начале первого акта, что за бред? Однажды мы разговорились об этом невзначай, уж не помню, по какому поводу. Как ты не понимаешь, убеждал меня Эфрос, он же и есть настоящий новатор, а вся эта, как ты говоришь, ахинея – “Люди, львы, орлы и куропатки”, то, что произносит Нина Заречная,- это только сегодня кажется нелепостью – почитай тогдашних авангардистов, там ты это все найдешь! Да, Треплев новатор, и он не понят, как все новаторы,- не понят Ниной, которая уходит от него к сытому, благополучному Тригорину, не понят даже родной матерью: посмотри, в какой бедности она его держит – у молодого человека даже костюма нет приличного, не в чем поехать в город! Все это написано у Чехова, почитай!

Это объяснение я почти слово в слово вложил в уста моего героя режиссера. В Треплеве он должен был видеть отчасти себя. Подозреваю, что такое же личное чувство испытывал по отношению к чеховскому герою-новатору и сам Анатолий Васильевич.

Уже годы спустя, после выхода фильма, я услышал другую, более близкую мне трактовку из уст Товстоногова: Треплев – бездарь, Нина – плохая актриса, но оба хорошие люди. Бог дает одним талант, другим – человеческие добродетели. Таланты – как раз Аркадина и Тригорин, люди, лишенные добродетелей…

Хорошо классикам. Над прочтением “Чайки” до сих пор ломают голову во всем мире, и сколько спектаклей, столько решений и догадок, никого этот факт не смущает, никто не требует от автора пресной определенности!

Режиссер мой, которого я в конце концов написал, мало похож на Эфроса. Он у меня из другой совсем среды, из провинции, отец – военный, детство – по гарнизонам, как рассказывает он сам: офицерские жены, пыль, жара, скука… Как ни странно, много общего с биографией Леонида Филатова, хотя я и знать не мог, что именно ему придется играть эту роль; на пробах отдал предпочтение другому известному актеру, режиссер меня не послушал – и хорошо сделал. Видел я в этой роли, если уж говорить об актерах, Владимира Гостюхина. Человек с таким лицом, из мира совсем не артистического, утверждает себя в искусстве с тем большей страстью и остервенением, так мне представлялось. Сам Гостюхин, прочитав у себя в Минске журнал со сценарием, загорелся этой ролью, даже звонил мне в Москву, как чувствовал.

Уже после того как выбор был сделан, я все еще продолжал сомневаться: не слишком ли рафинирован Леня Филатов для моего замысла, есть ли в нем этот “кухаркин сын”, что казалось мне особенно важным. Я даже отправился на свидание к артисту тайком от режиссера; мы встретились у него на Таганке, в актерской уборной, за час до спектакля, и весь этот час я рассказывал Филатову про моего героя, а Филатов гримировался и слушал, вежливо поддакивая (автор как-никак). Ролью он, разумеется, распорядился по-своему. Слова о “происхождении” остались, но тема эта не читается. Сыграл он вот этого артистичного с головы до пят, грациозного человека с этой вкрадчивой походкой, будто на цыпочках неумолимо подбирающегося к своим жертвам-актерам.

С режиссером невымышленным, снимавшим фильм – Константином Худяковым – жили мы в конфликте. Он не хотел, потому, очевидно, что не умел – так оно и бывает: не хотят, когда не могут,- снять то, что написано. А именно – эту жизнь вокруг: улицы провинциального города, кафе-стекляшку возле театра, куда забредают актеры, иногда даже в антракте, не сняв камзолы и ботфорты из костюмной пьесы, и где ест яичницу мой одинокий неустроенный герой-режиссер,- все это, вместе с некой седой девушкой, с которой они там знакомятся, напрочь вылетело из фильма, даже не было и снято. Худяков постарался замкнуть нашу историю – все, что можно,- в стенах театра, даже драку Геннадия Фетисова и Олега Зуева – Филатова и Збруева перенес из квартиры в пустой зрительный зал. Думаю, был он по-своему прав. Тогда, помню, мы бурно спорили. Я еще наивно думал, что можно в чем-то переубедить режиссера. Можно-то можно, но что он снимет в результате?

Нескольких сцен мне до сих пор жалко, одной – особенно. Это когда мой Геннадий, оказавшись ненадолго в Москве, наведывается в театр, к своему институтскому учителю, Мастеру. Тот только что закончил репетицию. “Уже издали, даже не слыша слов, можно было определить в нем режиссера; он и был режиссер, а крупность фигуры в данном случае соответствовала значительности ранга, как бывает у генералов”. (Прошу прощения, цитата из сценария “Успех”). Геннадий “не сразу, с давно внушенной почтительностью приблизился к нему и предстал пред его очами”. Дальше Мастер рассеянно спрашивает Геннадия о его жизни. “Ну, слава Богу! – обрадовался Мастер.- Это правильно, что ты в провинции. Все мы начинали с провинции… Ну что тебе сказать? – легко перепрыгнул Мастер на тему о себе.- Жизнь утекает куда-то. Ни больших радостей, ни больших печалей…” Дальше: “Кого-то встретили. Мастер отвлекся, утерял нить разговора. Начал сначала: “Ну, слава Богу, что ты у меня в порядке. Ставишь?” – “Ставлю. “Чайку””,- сказал Геннадий.- “Что это вы все кинулись на “Чайку”,- нахмурился Александр Андреевич.- Я ведь поставил в том сезоне. Видел мой спектакль?”

Диалог происходит на ходу – Геннадий сопровождает Мастера, пристроившись к его шагу,- и продолжается ровно столько времени, сколько понадобилось Мастеру, чтобы дойти до раздевалки и оттуда на улицу, к машине…

Списано это, можно сказать, с натуры, чем я всегда дорожил. Но что поделаешь, фильм – это всегда потери, реже – приобретения. Здесь они были. Заняли, правда, очень большой метраж. Я говорю о сценах репетиций, где Филатов неподражаем; конечно, грех было бы это сокращать. Пришлось жертвовать другим.

“Успех”, переживший, кстати сказать, длинную, почти трехлетнюю историю, в течение которой сценарий дважды закрывали на двух студиях, терзали мучительными поправками и т. д., о чем я еще скажу в этой книге, стал без сомнения фильмом заметным и жив до сих пор. Я и сам с удовольствием смотрю его сейчас по телевизору, находя все новую прелесть в игре, именно игре, тут подходит это слово, Филатова и Фрейндлих, Збруева и Ромашина, других замечательных актеров. Тут минимум социальности, отчего, может, картина и жива, минимум “примет времени”, о которых так пекся автор, простим ему это. Зато проблема, о чем так же беспокоился автор, все-таки заявлена – и не в словах, как мы себя приучили. Проблема – как знак вопроса, как загадка жизни. Так что же, наконец – кто тут прав? Кто не прав?

1 коммент
  1. Спасибо. Сейчас я ищу сценариста. Мой собственный сценарий хорош, но я не умею его раскручивать. Агент или такой сценарист, который продвинет заглохшее дело. Тема – каббала, Галилея, 16 век, личности каббалистов и их драмы. Я Эстер Кей.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Тоже интересно
Читать

В.К.Туркин. Драматургия кино

Всероссийский государственный институт кинематографии им. С.А. Герасимова В. К. ТУРКИН   Драматургия КИНО Очерки по теории и практике…