Тьма стояла вокруг, и небо, и степь – все слилось в единое. Митя гнал мотоцикл почти на ощупь, а впереди, в свете его фары, скакал всадник. Иногда он оборачивался и снова, нахлестывая, подгонял коня. Неразличимая в ночи дорога то взбиралась вверх, то падала в овраг, перескакивала степной ручей и снова уходила вверх.
На одном из поворотов мотоцикл вдруг задрался, руль выпрыгнул у Мити из рук, и он вместе с мотоциклом упал на бок.
Всадник развернул коня, подскакал к нему, всматриваясь в темноту. Митя выбрался из-под мотоцикла. Ощупывая себя, покрутил головой.
– Чего там? – крикнул всадник.
– Да упал, – отозвался Митя.
Навалившись, он поставил мотоцикл на колеса. Завел его и снова вскочил в седло. Всадник хлестнул коня, и они снова помчались сквозь ночь. Вдали показался огонь.
В степи, под курганом, горел костер. Пастухи сидели вокруг костра, и огромные тени их плясали на кургане. Над костром, на вбитых в землю кольях, жарилась баранья туша. Рядом с костром в землю по грудь был закопан человек. Одна рука его лежала на земле, а голову его подпирали камни. Казалось, человек плыл по грудь в земле, загребая одной рукой.
Митя соскочил с мотоцикла, подошел к человеку, с удивлением разглядывая его. Всадник спешился, молча присел у костра. Митя осмотрел зрачки закопанного, взял руку, послушал пульс.
– Коровы от грома в долину побежали, – заговорил один из пастухов. – Он их заворачивал, его молнией и вдарило. Конь под ним сгорел, как спичка.
– Да он мертвый! – повернулся Митя к костру.
– Нет, не мертвый, – пастух покачал головой. – Еще отойдет. Полежит в земле и отойдет.
– Моего брата, – заговорил другой пастух, – тоже молнией било, волосы сгорели. Мы его в землю зарыли, из него все и вышло, ожил.
Митя снова осмотрел человека, торчавшего из земли.
– А руку чего не закопали?
– Это рука, где сердце, нужно ей свободу, – ответил пастух. – Иди поешь, Дмитрий Васильевич, он, может, всю ночь так пролежит.
– Иди садись, – позвал другой. – Барана вот молнией убило, съесть теперь надо.
Митя, озираясь на закопанного, сел у костра. Двое из пастухов сняли тушу с огня и ножами стали срезать с нее дымившееся мясо. Где-то рядом в темноте слышалось дыхание сотен коров, ворчали собаки.
Мите протянули огромный кусок жареного мяса, хлеб. Рассевшись у костра, все принялись есть, поглядывая иногда на торчавшую из земли голову.
– Покрасить, говорю, Кольку Смагина бронзовой краской, и памятника не надо! – сказал молодой пастух, тот, что показывал Мите дорогу.
– Не бреши, – ответил спокойно один из пастухов. – Со всяким может случиться.
Другой, наложив мяса в миску, встал и положил миску на землю перед закопанным. Поправил безжизненную голову, привалив камнями.
– Может, запах мяса почует и оживет, – сказал он.
– Умер он, – сказал Митя тихо. – Сердце у него стоит.
– Нет, не умер, – сказал пастух. – Человек, он не сразу помирает. Иной раз, смотришь, умер, а он нет, отходит. Полежит, полежит и – отходит.
Стадо над курганом зашевелилось сонно. Догорал костер. Пастухи дремали вокруг костра, самый молодой из них спал на овчине, положив руки под щеку, улыбался во сне. Митя все сидел, проваливаясь в сон, и глядел на голову, торчавшую из земли. Стояла глубокая ночь.
Он очнулся первым. Костер дымился, прогорев до пепла, в степи начинало светать. Митя посмотрел на голову и замер. Человеческая голова смотрела на него ясно и осмысленно, губы ее шевелились.
Митя бросился к закопанному в земле человеку, упал на четвереньки, потрогал его лицо. Склонился, прислушиваясь, к самым губам. Пастухи просыпались. Митя бегом принес ковш воды, поднес его ко рту закопанного. Рука у того слабо шевельнулась. Пастухи столпились вокруг него, стояли, улыбаясь.
– Отошел, – сказал один из них. – Жив Колька.
И они принялись его откапывать…
Голого, грязного, его вынули из земли, положили на кошму, прикрыв одеялом. Он смотрел на пастухов, чуть улыбаясь, и плакал беззвучно, не в силах выговорить ни слова…
Солнце всходило над степью. Митя стоял у мотоцикла, а мимо него, закрывая степь пылью, шло стадо. Тысячи коров мычали, дышали шумно. Кричали пастухи, лаяли собаки, а стадо все шло и шло…
В степи, на кургане, сидели вкруг мужики с хуторов, пастухи – всего человек двадцать. В кругу, на расстеленном брезенте, стояли бутылки с водкой, кружки, лежали хлеб, мясо, овощи. Вокруг, сколько хватало глаз, простирались холмы. Жаворонок пел где-то над степью.
Один из мужиков, разливавший по кружкам водку, протянул Мите кружку.
– Меду возьмите, Дмитрий Васильевич, – сказал другой.
Митя, улыбаясь, поглядывал на Николая Смагина. Тот уже отошел, сидел тихо, глядя на стол, только глаза его еще подрагивали иногда и половина лица была черной.
– Как ты? – спросил его Митя.
– Ничего, – тот кивнул.
Взяв кусок хлеба, он понюхал его. Откусив самую малость, стал осторожно, едва-едва жевать.
– Замерз в земле, – сказал он, поправив ватник, наброшенный на плечи. – Не отогреюсь никак.
– Ну как там? – спросил Смагина один из мужиков.
– Где?
– Ну там, когда помер? – Мужик даже придвинулся к Смагину. – Видал чего?
Смагин задумался. Покрутив головой, усмехнулся.
– Чего-то видал, – он снова усмехнулся. – Нету здесь ничего такого, чтоб объяснить. Да я и не понял.
– Ну хорошо или плохо? – допытывался мужик.
– Не знаю. Необычно. – Смагин снова отщипнул хлеба. – Вроде бы и не плохо.
– А видел-то чего?
– Да оставь ты его, видишь, он черный еще! – сказал другой мужик. – Ты, Колька, водки лучше выпей. Сразу к жизни воспрянешь!
– Так видел чего? – не унимался первый мужик.
– Деда твоего видел, – ответил ему Смагин. – Митрофана Романыча Сковородникова, как живой и весь в белом.
– Врешь!
– Встретил он меня и говорит “Степка мой, паскудник небось, а?” – “Паскудник, – отвечаю, – Митрофан Романыч” – “Обидно, – говорит он, – очень я на него надеялся!”
Мужики загоготали, разбирая кружки. Митя тоже засмеялся.
– Ну это ты врешь! – обиделся мужик, тот, что спрашивал. – Деда ты видел! У деда моего два ордена Славы, он место себе получше получит! Тебя туда и не пустят!
– А я так думаю! – вдруг заговорил один из мужиков, крепкий, жилистый, с черным от солнца лицом. – Смерть к каждому придет, к каждому в свой срок, как и положено! Никто мимо смерти не пройдет! А пока живы мы еще все! Так?
– Так! – закивали мужики.
– А значит и России быть, от моря и до моря, тысячу лет! Так?
– Так! – отозвались мужики.
Все выпили, и Митя со всеми выпил. Далеко разносились голоса с холма. Жаворонок пел над степью…
Днем Митя спал под навесом во дворе. Вдруг тонкая белая рука коснулась его лица. Митя открыл глаза и увидел лицо, склонившееся над ним.
– Катя, – прошептал он и протянул к девушке руки.
Он прижал ее к груди. Они лежали, обнявшись и замерев. Ветер шевелил флаг над домом, гонял по двору пыль. Собака прошла, легла в тени под забором…
Митя сидел на стуле, вытянув ноги, и улыбался. На коленях у него лежала книга, но он не читал ее. Катя в Митиной рубашке ходила по двору и вешала на веревку мокрое белье, простыни. Митя все сидел и смотрел на нее.

3 коммента
  1. в каком месте-то это сценарий?
    можно тогда подряд сборники рассказов аплоадить.

  2. Хорошая история. Чётко проглядывается стилистика будущего фильма.калорит времени…вот язык героев, можно и нужно было доработать.На мой взгляд –добавить слэнговых употреблений, народных : чо, ить,итить,всяко-разно…Мне понравилось, спасибо!Режиссёр нужен тот, что это поймает…Лунгин. Евстигнеев,…

    1. Эммм… Сергей, как бы это сказать… Фильм уже снят семь лет назад, завоевал несколько наград. На мой личный взгляд фильм получился отличным.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Тоже интересно
Читать

Свой среди чужих, чужой среди своих. Сценарий

Волшанский губком заседал в гулком, громадном зале старинного особняка. Низко висевшие над столом керосиновые лампы с трудом боролись с темнотой.У секретаря губкома Василия Антоновича Сарычева — усталое и бледное, с припухлыми от бессонницы веками лицо нездорового человека.
Читать

Джокер. Сценарий (англ.)

Сценарий фильма “Джокер”, уже ставшего сенсацией этого года. Сценаристы – Тодд Филлипс и Скотт Сильвер. По словам авторов…