Не забуду, как однажды в Берлине мне попался томик Гёте – письма его к Шарлотте фон Штайн в пору их бурного романа. Великий старец, как известно, не чуждался страстей даже и в преклонные лета (что по моей доморощенной теории всегда залог и творческого долголетия, есть тому примеры!), в молодости же был влюбчив необыкновенно и покорял сердца одно за другим. Письма к Шарлотте поражают и некоторыми пикантными деталями: дама сердца была замужем, Веймар городок небольшой, Гёте человек известный, и свидания требовали всякий раз каких-то конспиративных уловок, на которые поэт был, оказывается, мастер. Там фигурирует, например, занавеска на окне у Шарлотты, либо задернутая, либо, наоборот, отдернутая, в зависимости от того, дома ли муж или в отъезде… Так вот, после того как произошел разрыв, любовники, в традициях своей эпохи, вернули друг другу письма. Шарлотта фон Штайн, получив свои, предала их огню, опять-таки в духе времени. Гёте своими эпистолиями распорядился по-другому: он их опубликовал. То есть поступил, как писатель. Не пропадать же добру.

Но это, в конце концов, его собственные письма и его любовные приключения, если на то пошло. Хотя можно было бы и пощадить адресата.

А как писать о чужих приключениях, если, допустим, они доверены тебе в частном разговоре? О чужой жизни? Или даже о собственной, если попутно задета чья-то честь или тайна? Требуется ли щепетильность в тех случаях, когда речь о людях, которых нет в живых? Или тут-то как раз она и требуется, потому что они не могут ни постоять за себя, ни ответить?

Я еще размышлял о границах дозволенного в мемуаристике, когда прочел “Дневник” Юрия Нагибина. Прочитав, сказал себе: нет.

И “Дневник”, и “Моя золотая теща” того же автора, при том, как это все здорово написано, поражают отсутствием каких бы то ни было преград морального порядка. Я бы еще понял, если бы рукописи эти были извлечены из архива писателя после его кончины, но ведь Юрий Маркович сам оттащил их в издательство, готовясь публиковать при жизни – своей и тех людей, о ком он так беззастенчиво пишет, не щадя ни гостя, с которым только что сидел за дружеским столом, ни даже той, которую любил.

Уже после “Дневника” появилась череда мемуаров, авторы которых демонстративно освобождают себя от обязательств перед кем бы то ни было. Старая актриса повествует о своих романах с известными людьми, в том числе о многолетней тайной связи с человеком, который, будь он жив, вряд ли пожелал бы это афишировать. Вот и еще одна мемуарная книга такого же толка, и еще. Отставной телохранитель рассказывает пикантные подробности из жизни барина – то, что видят только слуги. И ничего, читаем. А вот – о всеми любимом артисте: исповедь его пассии под завлекательным названием “Такой-то и я”. Ищущая славы сорокалетняя драматургесса живописует любовные утехи, ладно бы только свои, это еще куда ни шло, но и собственной матери, за которой она, оказывается, подглядывала! Издатели посходили с ума. Но прежде, вероятно, посходили с ума читатели, а иначе кто бы стал издавать такую литературу. Порог стыда и боли быстро отодвигается, и я вижу в этом результат агрессии квази-культуры, антикультуры против цивилизации.

Оставлю-ка я читателя без острых блюд.

Хотя нет-нет, да и берет сомнение. Одну главу – “Ненаписанный роман”, с подлинными именами – я все-таки закончил, но в книгу вставлять пока не решаюсь.

…Итак, к эпилогу. К эпилогам.

Истории, рассказанные в этих записках, отчасти завершились, персонажи, названные и неназванные, претерпели заметные превращения или, скажем так, определились в своем развитии.

Мало кто остался тем, кем он был.

Уж если на большой, хорошо просматриваемой арене политики бывшие партийные вожди превратились в президентов суверенных буржуазных или феодальных государств, и никого это особенно не удивляет, привыкли,- то что же сказать о людях более скромного положения?

Художники, о ком я большей частью и повествую в этих записках, тоже не остались неизменными: в ком-то открылся талант к бизнесу, кто-то преуспел на административной стезе, а кто-то, к сожалению, зачах в новых условиях. Видимся редко. Знаем друг о друге немного. Есть люди, по всем признакам хорошо упакованные, о коих я не ведаю, чем они в настоящее время заняты, на что живут, но живут, видать, неплохо, и Бог в помощь, если они, конечно, не воры. Тут, впрочем, есть и такая теория, что одни живут за счет других, за наш с вами счет, но как это проверить…

Вообще же профессия перестала кормить. На литературный заработок в принципе прожить трудно, так во всем мире, что теперь поделаешь. Бывало, месяц работаешь – год на это живешь. Сейчас все наоборот: год работаешь хватает на месяц жизни. И это, как бы сказать, ставит под сомнение профессию как таковую. Пожалуйста, кто вам мешает, пишите в стол. Но что-то не видно охотников, как раньше. Жаль, конечно. Что за искусство, когда не пишут в стол.

Моцарт, он же Сальери – еще один сюжет ненаписанного романа, по-своему замечательный. Никто никому не подмешивает яда, это не два разных персонажа, а один и тот же человек. Но тоже разный. “Нас мало избранных, счастливцев праздных” – все так, “единого прекрасного жрецов”, но только не “пренебрегающих презренной пользой” – чего нет, того нет. Жрец, и он же толковый предприниматель, устроитель собственной жизни, открывающий любую дверь, как это ни необаятельно на ваш романтический взгляд и вкус.

В ночные часы, опоминаясь, он слышит небесный звук, чтобы утром же пуститься в новую безостановочную гонку. И там, и здесь – он. Таков, как есть.

Это он спешит отметиться в очереди за благами, не гнушается дружбой с сильными мира сего, мелькает в тусовке. Ну и что ж! Грибоедов, святой и грешный, дружил с Фаддеем Булгариным, ему, кстати, и доверил заветный список “Горя от ума”. А сам, что и говорить, тоже был “жаден к чинам”. И Пушкин обижался на государя за “камер-юнкера”. На что уж совсем отрешенный от суеты Фет – “шепот, робкое дыханье…”,- а и тот неадекватно переживал всю жизнь, дворянин он или нет. Словом, есть чем утешиться.

Но мой Моцарт, он же Сальери, принадлежит целиком двадцатому веку, его второй половине, последней четверти. Это человек, который на виду. Современные средства коммуникации сделали его физиономию повсеместно узнаваемой. Современные средства комфорта совратили и развратили его: он не хочет жить в бедности, он творит на продажу, он куплен с потрохами… Так где же тут Моцарт? А вот он, здесь же. “Какая глубина! Какая смелость и какая стройность” – все тут, при нем!

Что-то не видно такого-то! А он уехал. Как уехал, когда? (Куда можно не спрашивать: понятно). Да уж года три назад, если не все десять. Однажды уже и приезжал недельки на две.

И так – кого ни хватишься. Когда успели?

Теперь вот потихоньку стали возвращаться. Те особенно, кто отъехал раньше. Оказалось, там не больно-то нужны. Потянулись обратно.

Или так: здесь работать, там жить.

Кто как сумеет.

А вообще-то уже и нет многих.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Тоже интересно