И вот первое, что вспомнилось: Калягин с телефонной трубкой, в слезах. Нет, не в кадре, не перед камерой, а в жизни: у себя в кабинете на студии “Ленфильм”, где он, режиссер, ставит “Прохиндиаду-2”. Кончились деньги, они кончаются периодически, это уже середина 90-х – нищий кинематограф, нищий “Ленфильм”. В перерывах между съемками Калягин садится на телефон и начинает искать очередного спонсора. Вхожу в кабинет и слышу:

– Умоляю вас, Анатолий Александрович, выручайте! На два месяца, в долг, под расписку! Вы моя последняя надежда! Понимаю, Анатолий Александрович, я все понимаю, но вы представьте положение: стоит декорация, и завтра ее начнут ломать, если мы не погасим долги… Вот мне подсказывают: уже начали, уже ломают!

Нетрудно догадаться, кто этот Анатолий Александрович, который должен нас выручить. Это Собчак, тогда еще мэр Санкт-Петербурга. Калягин описывает ему наше бедственное положение и так входит в роль, что на глазах появляются слезы, в горле ком. Вот оно, искусство переживания в чистом виде!

Тут не устоял бы ни один человек, а тем более такой покровитель искусств, каким был, а еще и хотел выглядеть петербургский мэр Анатолий Александрович. Деньги он дал. Правда, через два месяца, день в день, нам пришлось их вернуть – напомнили. Мы, честно говоря, рассчитывали, что забудут.

Вот этот плачущий Калягин с телефонной трубкой до сих пор у меня перед глазами.

В другой раз он добыл деньги, правда, более скромную сумму, уже по всем правилам прохиндиады. Я в который раз подивился тому, как проникают друг в друга актер и его виртуальный герой. В тот день перед съемками Александр Александрович заехал на автомобильный рынок на окраине Питера за какой-то деталью для своих “Жигулей”. В одном из магазинчиков деталь нашлась, и хозяин-абхазец тут же завернул ее для дорогого гостя, наотрез отказавшись взять деньги. Я думаю, Александр Александрович ломаться не стал. К тому, что его узнают на улице девять человек из десяти, он привык, не удивлялся; удивлялся скорее, когда вдруг почему-то не узнавали; словом, нес покорно свою ношу. Абхазца он тут же спросил, не хочет ли тот поучаствовать как спонсор в создании хорошего фильма, короче говоря, отстегнуть какую-нибудь, пусть даже небольшую сумму на благое дело. Абхазец Слава (так его звали) сказал смущенно, что приличных денег у него, к сожалению, нет, вот есть при себе пять миллионов, если это вас устроит. “Устроит”,- сказал, не моргнув, Калягин. Пять миллионов (так, кажется) были в тот год еще приличной суммой. В тот же день Калягин привез их на студию и вручил нашей директорше, как раз очень кстати.

В свою очередь Слава попросил об ответном одолжении: не согласится ли знаменитый артист отужинать с ним и его ленинградской женой в ресторане “Астория”. Что делать – Калягин согласился.

Он и меня тащил с собой – я отказался по идейным мотивам: этот Слава, как рассказал мне Калягин с его слов, занимался своим бизнесом в Питере по поручению земляков – зарабатывал на покупку оружия для абхазо-грузинской войны. Магазинчик был куплен с этой целью, и он у них здесь не единственный. “Не сяду с ним за стол!” – заявил я Калягину.

Насколько я знаю, мой Александр Александрович обращался к Славе еще раз или два, и славное имя абхазца упомянуто в титрах нашего фильма среди спонсоров. Там, надо оказать, довольно длинный список: Александр Александрович добывал деньги всюду, где только мог.

Героя фильма, напомню, тоже зовут Александром Александровичем, но это чистое совпадение,

Слово “прохиндиада” – мое собственное изобретение, во всяком случае, нигде раньше его не встречал. Но и “прохиндей”, от которого оно произошло, также не значится в известных толковых словарях русского языка. Мне так и не удалось установить его этимологию, а словечко, согласитесь, выразительное. В самом звучании есть что-то хитрое, ненадежное, подозрительное, я бы сказал. Прохвост? Нет, не только. И не совсем. Плут? Слишком, как бы сказать, интеллигентно. Вот именно прохиндей. Попробуйте объяснить иностранцу.

Я уже говорил, что смог насчитать по крайней мере шесть моих знакомых, послуживших, каждый по-своему и, конечно, сами того не ведая, моделью для моего героя; на самом деле их, наверно, больше.

Среди прототипов были люди весьма образованные, не чета моему недоучившемуся герою. Один известный в литературном мире человек, по-своему блестящий и респектабельный, увлекался писанием поздравительных открыток самым разным и тоже, конечно, известным людям к разным праздничным датам. Он, в частности, скрупулезно отслеживал юбилеи, чтобы вовремя отметиться поздравлениями и, кстати, писал их всегда собственноручно и не формально, а даже, наоборот, изысканно, благо владел пером. Если вы помните, как герой нашего фильма заполняет поздравительные открытки, а затем рассовывает их пачками в почтовый ящик, то это взято из жизни, разве что преувеличено, как велит жанр.

Открытки эти – лишь проявление способа существования, который избрал для себя наш, скажем так, бесхитростный хитрец. Бесхитростный – потому, что он не преследует какой-то конкретной цели. Хитрец – потому что цель все-таки есть, пусть даже точно не обозначенная. Александр Александрович наш скорее даже чувствует, чем сознает рассудком, что доброе слово, а то и доброе дело, совершенное безадресно и бескорыстно, в конце концов рано или поздно, ну хоть в одном случае из пяти, отзовется каким-нибудь конкретным благом для тебя самого. Выгодно быть добрым. Ей-ей выгоднее, чем злым. Александр Александрович делает добро впрок.

А еще – “чтобы иметь много денег, надо много тратить”. Это афоризм самого Александра Александровича, прямо позаимствованный автором у одного из знакомых. Александр Александрович пускает пыль в глаза – и тоже, оказывается, не без пользы для себя. Вот такой у нас прохиндей.

Режиссер мой Виктор Трегубович сделал, конечно, безошибочный выбор, пригласив на эту роль Александра Калягина. И дело тут даже не во внешности. Калягин из тех редких актеров, кто владеет тайной внутреннего, неуловимого перевоплощения, когда не нужен грим – перед вами другой человек. Тот же, да не тот. Глаза другие.

А здесь он играет в одной роли сразу несколько ролей, виртуозно переходя из одной в другую, меняя амплуа: благородный отец, и он же простак, и он же, если хотите, трагик. Хитер и простодушен одновременно, прагматик и идеалист, отроит воздушные замки и попутно устраивает свои и чужие делишки. “Вездесущий колобок, который испечен из сегодняшнего воздуха, из злобы дня”, как напишет потом умный критик.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

Тоже интересно