Испытывал, пожалуй, что-то похожее на бурных наших заседаниях, где перекричать других мог не каждый. Зато старался изо всех сил на поприще начальника кинематографической прессы, напоминал о себе отзывчивому, но не быстрому в делах Алексею Алексеевичу то звонками (по вертушке, разумеется), то визитами. Вертушка все же великая вещь: с тобой разговаривают. А уж визиты хороши и тем, что спускаешься после аудиенции в их цековский буфет, а там сосиски… Так вот, хождения эти завершились неслыханным триумфом: все наши просьбы относительно журналов были хоть и с некоторым усечением а как иначе? – но удовлетворены. И это подтверждалось документом с грифом “Секретно” и за подписью самого Лигачева.

Особенный восторг вызвал пункт относительно статуса журнала “Искусство кино” – он становился отныне органом Союза кинематографистов. Андрей Смирнов распорядился вывесить по этому поводу “дацзыбао” в вестибюле на Васильевской. Это было почему-то очень важно – чей орган. Меня поздравляли. Я и в самом деле бился за это года полтора. “Зачем вам это нужно?” – допытывался многомудрый Алексей Алексеевич, чуя здесь подвох.

Пройдут каких-нибудь два-три года, и все эти наши дискуссии, и все эти мои хлопоты, волнения и поздравления окажутся в туманном неправдоподобном далеке.

К VI съезду, перед тем как сложить полномочия, мы выпустим наконец и долгожданную газету под названием “Зеркало”. А уж это стоило трудов неимоверных. Вдруг оказалось, что нет комнаты для редакции, и найти ее невозможно ни в союзе, ни в Кинофонде, ни в огромном новом Киноцентре на Пресне – одну-единственную комнату – нет ее, хоть убейся. Вот же освободилось помещение. Нет, оно занято. Сдано в аренду. Кому, когда, на каких условиях – дознаться невозможно. Начиналась новая эпоха. Мы принимаем строгие решения – одно, другое, Смирнов стучит кулаком по столу – все напрасно, нет комнаты. Кулаком по столу – это еще из той, прежней жизни, наступает новая. Мы сами ее “приближали, как могли”!

За бумагой для газеты куда только ни обращались. Аж сам Совет Министров, лично товарищ Рыжков, по протекции Армена Медведева, занимавшего пост в аппарате правительства, выделил нам сколько-то тонн из своих заповедных фондов.

Еще два-три года, и газет в стране окажется вдвое, если не вчетверо больше, а бумаги хоть завались. Где она вся таилась? Откуда взялась в одночасье?

Прохожу иногда по Старой площади, мимо 10-го подъезда, где на четвертом этаже, за столом, заваленным кипами журналов, сидел Алексей Алексеевич. Где он теперь, что поделывает? И кто нынче в этих кабинетах? Буфет, я думаю, на прежнем месте, и там опять сосиски…

Впечатление от письма Шостаковича. Только что его прочитал. Письмо 1932 года, адресовано Павлу Александровичу Маркову, сейчас впервые опубликовано. Оба были молоды, дружили. Павел Александрович, мой институтский учитель, показывал мне кипы писем “от Мити”, лежавшие неразобранными в его старом комоде. Однажды они даже вывалились, и мы их вместе подбирали с пола. В этом письме, сейчас впервые опубликованном, Шостакович подробно рассказывает, как его представляли к награждению орденом “Трудового знамени” в связи с 15-летием Октября и какие слова при этом говорились – о “беспредельной преданности партии, пролетариату и советской власти”, “энтузиазме в деле создания советской музыкальной культуры” и т. д. Все это Дмитрий Дмитриевич обильно и серьезно цитирует. Он озабочен вот чем: а вдруг не дадут? Ведь тогда “насмешкам и издевательствам не будет конца”, да и самому будет “обидно и горько”. Так вот, не написать ли письмо Калинину с отказом от награды, “а заверенную копию письма хранить у себя и показывать всем насмешникам”. “Я растерян, не знаю, как быть”.

Тут все поражает. Мнительность, нервность Шостаковича известны, тому немало и других свидетельств. “Когда публика кашляет в зале, то это равносильно для меня ударам ножа по окровавленной ране”,- признается он в этом же письме. Но орден?! Письмо к Калинину?! Сам он пишет тут же, не теряя самоиронии: “Вот какие дела. Я как Бурдюков из “Владимира 3-й степени” отравлен мечтой об ордене и волнуюсь нещадно”.

Что же с ними со всеми происходило? Даже с гениями?

Этот феномен, я думаю, до сих пор не разгадан. Он длился десятилетиями. Ни одно из объяснений, что приходят на ум, не дает исчерпывающего ответа. Может быть, на самом деле тут область иррационального? Ведь не просто же страх и тем более не преданность и любовь. Вера. А она, как известно, не поддается рассудку.

Два или три поколения жили с верой – в социализм ли, в партию и ее вождей, в справедливость нынешнюю или хотя бы грядущую,- с верой, то и дело колеблемой, подтачиваемой изнутри и извне, обраставшей оговорками (“несмотря на то, что…”), но все-таки сохранявшейся, повлиявшей на наши характеры, и не только в худшую сторону, надо признать. Расставались с этим трудно, болезненно, половинчато, под ухмыльчатые реплики тех, кого вера эта обошла или он ее обошел,- но, как хотите, мне ближе эта энергия заблуждения, по-толстовски говоря, или мука преодоления, это долгое изживание в себе раба, “совка”, как кто-то когда-то назвал, и слово прижилось; это запоздалое обретение внутренней свободы, ближе и ценнее, нежели мудрость тех, кто все всегда понимал.

Расфилософствовался. Пора вернуться к рассказу.

Шел в комнату, попал в другую. Золотой век продлился, как я сейчас могу подсчитать, два с половиной – три года. Срок тоже немаленький. Но развязка – как в пьесе – близилась неотвратимо. Мы сами, вопреки собственным же надеждам и интересам, торопили ее.

Получилось так, что независимые студии-кооперативы, предмет гордости и забот революционного союза, составили конкуренцию “большому кинематографу” намного раньше, чем предполагалось, и совсем не в области художественной мысли.

Начать с того, что вы уже не могли найти для картины приличного гримера, хороших ассистентов и монтажеров. Все так называемое среднее звено, а уж за ним и операторы, и сами режиссеры потянулись в кооперативы, где людям платили вдвое, втрое больше. Сдавались в аренду павильоны. Пошла чехарда: там одни цены, здесь другие. И те и другие быстро росли. Государственные студии подтягивались к коммерческим. Теперь дело было за тем, чтобы снятую картину продать по новой цене. Но к этому не были готовы ни прокат, ни зритель.

Но это не все. Коммерческие студии обозначили поворот, еще неведомый для нашего кинематографа: теперь-то он был всецело ориентирован на зрителя. Не на того воображаемого, которого имела в виду наша прекрасная “модель”, а на реального, который хотел смотреть не Тарковского, а чего-нибудь попроще, тем более что кинотеатры уже полнились такими зрелищами в заграничном исполнении: дистрибьютеры, они же прокатчики, не заставили себя долго ждать… Теперь вам, сценаристу, говорили: хорошо, прекрасно, но, извините, у нас это не пойдет, нет ли у вас чего-нибудь про маньяков…

1 коммент
  1. Спасибо. Сейчас я ищу сценариста. Мой собственный сценарий хорош, но я не умею его раскручивать. Агент или такой сценарист, который продвинет заглохшее дело. Тема – каббала, Галилея, 16 век, личности каббалистов и их драмы. Я Эстер Кей.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Тоже интересно
Читать

В.К.Туркин. Драматургия кино

Всероссийский государственный институт кинематографии им. С.А. Герасимова В. К. ТУРКИН   Драматургия КИНО Очерки по теории и практике…